"Я сжечь ее хотел, колдунью злую" 10 страница

Миша закрылся платком и, всхлипывая от сдержанного смеха, сказал:

- Нет, ты за него не выходи, а то как же я буду?

Володин заговорил дребезжащим от обиды и волнения голосом:

- Меня удивляет, Надежда Васильевна, что вы спрашиваетесь у вашего

братца, который, к тому же, изволит быть еще мальчиком. Если бы он даже

изволил быть взрослым юношей, то и в таком случае вы могли бы сами. А

теперь, как вы у него спрашиваетесь, Надежда Васильевна, это меня очень

удивляет и даже поражает.

- У мальчишек спрашиваться - мне это даже смешно, - угрюмо сказал

Передонов.

- У кого же мне спрашиваться? Тете - все равно, а ведь его я должна

воспитывать, так как же я выйду за вас замуж? Вы, может быть, станете с ним

жестоко обращаться. Не правда ли, Мишка, ведь ты боишься его жестокостей?

- Нет, Надя, - сказал Миша, выглядывая одним глазом из-за своего

платка, - я не боюсь его жестокостей, где ж ему! а я боюсь, что Павел

Васильевич меня избалует и не даст тебе ставить меня в угол.

- Поверьте, Надежда Васильевна, - сказал Володин, прижимая руки к

сердцу, - я не избалую Мишеньку. Я так думаю, что зачем мальчика баловать!

Сыт, одет, обут, а баловать ни-ни. Я его тоже могу в угол ставить, а совсем

не то, чтоб баловать. Я даже больше могу. Так как вы - девица, то есть

барышня, то вам, конечно, неудобно, а я и прутиком могу.

- Оба в угол будете ставить, - плаксиво сказал Миша, закрывшись опять

платком, - вот вы какие, да еще прутиком, нет, это мне невыгодно. Нет, ты

Надя, не смей выходить за него.

- Ну вот, вы слышите, я решительно не могу, - сказала Надежда.

- Мне очень странно, Надежда Васильевна, что вы так поступаете, -

сказал Володин. - Я к вам со всем расположением и, можно сказать, пламенно,

а вы, между прочим, из-за братца. Если вы теперь из-за братца, другая

изволит из-за сестрицы, третья - из-за племянника, а там и еще из-за

кого-нибудь из родственников, и все так не будут выходить замуж,- этак и

род людской совсем прекратится.

- Об этом не беспокойтесь, Павел Васильевич, - сказала Надежда, - пока

еще такой опасности свету не грозит. Я не хочу выйти замуж без Мишина

согласия, а он, вы слышали, не согласен. Да и понятно, вы его с первого

слова сечь обещаетесь. Этак вы и меня поколотите.

- Помилуйте, Надежда Васильевна, да неужели же вы думаете, что я себе

позволю такое невежество! - отчаянно воскликнул Володин.

Надежда улыбнулась.

- Я и сама не чувствую желания выходить замуж, - сказала она.



- Вы, может быть, хотите в монашки итти? - обиженным голосом спросил

Володин.

- К толстовцам в их секту, - поправил Передонов, - землю навозить.

- Зачем же мне итти куда-нибудь? - строго спросила Надежда, вставая со

своего места,- мне и здесь хорошо.

Володин тоже встал, обиженно выпятил губы и сказал:

- После этого, если Мишенька показывает ко мне такие чувства, а вы

его, оказывается, что

спрашиваете, то это выходит, что я должен и от уроков отказаться,

потому что как же я теперь стану ходить, если Мишенька ко мне этак?

- Нет, зачем же? - возразила Надежда: - это совсем особое дело.

Передонов подумал, что следует еще попытаться уговорить барышню: может

быть, и согласится. Он сказал ей сумрачно:

- Вы, Надежда Васильевна, подумайте хорошенько. Что ж так-то с

бухты-барахты? Он - хороший человек. Он - мой друг.

- Нет, - сказала Надежда, - что ж тут думать! Благодарю очень Павла

Васильевича за честь, но не могу.

Передонов сердито посмотрел на Володина и встал. Он подумал, что

Володин - дурак: не сумел влюбить в себя барышню.

Володин стоял у своего кресла, склонив голову. Он спросил укоризненно:

- Так, значит, окончательно, Надежда Васильевна? Эх! Коли так, -

сказал он, махнув рукою, - ну, так давай вам бог всего хорошего, Надежда

Васильевна. Значит, уж такая моя горемычная судьба. Эх! Любил парень

девицу, а она не любила. Видит бог! Ну, что ж, поплачу, да и все.

- Хорошим человеком пренебрегаете, а тоже еще какой попадется, -

наставительно сказал Передонов.

- Эх! - еще раз воскликнул Володин и пошел было к дверям. Но вдруг

решил быть великодушным и вернулся, - проститься за руку с барышнею и даже

с обидчиком Мишею.

* * *

На улице Передонов сердито ворчал. Володин всю дорогу обиженным,

скрипучим голосом рассуждал, словно блеял.

- Зачем от уроков отказывался? - ворчал Передонов. - Богач какой!

- Я, Ардальон Борисыч, только сказал, что если так, то я должен

отказаться, а она мне изволила сказать, что не надо отказываться, а как я

ничего не изволил ответить, то вышло, что она меня упросила. А уж теперь

это от меня зависит: хочу - откажусь, хочу - буду ходить.

- Чего отказываться? - сказал Передонов.- Ходи, как ни в чем не

бывало.

"Пусть хоть здесь попользуется, - думал Передонов, - все меньше

завидовать будет".

Тоскливо было на душе у Передонова. Володин все не пристроен, - смотри

за ним в оба, не снюхался бы с Варварою. Еще, может быть, и Адаменко станет

на него злиться, зачем сватал Володина. У нее есть родня в Петербурге:

напишет и, пожалуй, навредит.

И погода была неприятная. Небо хмурилось, носились вороны и каркали.

Над самою головою Передонова каркали они, точно дразнили и пророчили еще

новые, еще худшие неприятности. Передонов окутал шею шарфом и думал, что в

такую погоду и простудиться не трудно.

- Какие это цветы Павлуша? - спросил он, показывая Володину на желтые

цветочки у забора в чьем-то саду.

- Это - лютики, Ардаша, - печально ответил Володин.

Таких цветов, вспомнил Передонов, много в их саду. И какое у них

страшное название!

Может быть, они ядовиты. Вот, возьмет их Варвара, нарвет целый пук,

заварит вместо чаю, да и отравит его, - потом, уж когда бумага придет, -

отравит, чтоб подменить его Володиным. Может быть, уж они условились.

Недаром же он знает, как называется этот цветок. А Володин говорил:

- Бог ей судья! За что она меня обидела? Она ждет аристократа, а она

не думает, что аристократы тоже всякие бывают, - с иным наплачется, а

простой хороший человек ее бы мог сделать счастливою. А я вот схожу в

церковь, поставлю свечку за ее здоровье, помолюсь: дай бог, чтоб ей муж

достался пьяница, чтоб он ее колотил, чтоб он промотался, и ее по миру

пустил. Вот тогда она обо мне воспомянет, да уж поздно будет. Станет

кулаком слезы утирать, скажет: дура я была, что Павлу Васильевичу отказала,

бить меня было некому, хороший был человек.

Растроганный своими словами, Володин прослезился и вытирал руками

слезы на своих бараньих, выпуклых глазах.

- А ты ей ночью стекла побей, - посоветовал Передонов.

- Ну, бог с нею, - печально сказал Володин, - еще поймают. Нет, а

мальчишка-то каков! Господи боже мой, что я ему сделал, что он вздумал мне

вредить? Уж я ли не старался для него, а он, изволите видеть, какую мне

подпустил интригу. Что это за ребенок такой, что из него выйдет, помилуйте,

скажите?

- Да, - сердито сказал Передонов, - с мальчишкой не мог потягаться.

Эх, ты, жених!

- Что ж такое, - возразил Володин, - конечно, жених. Я и другую найду.

Пусть она не думает, что об ней плакать будут.

- Эх, ты, жених! - дразнил его Передонов.- Еще галстук надел. Где уж

тебе с суконным рылом в калашный ряд. Жених!

- Ну, я - жених, а ты, Ардаша, - сват, - рассудительно сказал Володин.

- Ты сам обнадежил меня, а и не сумел высватать. Эх, ты, сват!

И они усердно принялись дразнить один другого, длинно перекоряясь с

таким видом, словно совещались о деле.

* * *

Проводив гостей, Надежда вернулась в гостиную. Миша лежал на диване и

хохотал. Сестра за плечо стащила его с дивана и сказала:

- А ты забыл, что подслушивать не следует.

Она подняла руки и хотела сложить мизинчики, но вдруг засмеялась, и

мизинчики не сходились. Миша бросился к ней, - они обнялись и долго

смеялись.

- А все-таки, - сказала она, - за подслушивание в угол.

- Ну, не надо, - сказал Миша, - я тебя от жениха избавил, ты мне еще

должна быть благодарна.

- Кто кого еще избавил! Слышал, как тебя собирались прутиком

постегивать. Отправляйся в угол.

- Ну, так я лучше здесь постою, - сказал Миша.

Он опустился на колени у сестриных ног и положил голову на ее колени.

Она ласкала и

щекотала его. Миша смеялся, ползая коленями по полу. Вдруг сестра

отстранила его и пересела на диван. Миша остался один. Он постоял немного

на коленях, вопросительно глядя на сестру. Она уселась поудобнее, взяла

книгу, словно читать, а сама посматривала на брата.

- Ну, я уж и устал, - жалобно сказал он.

- Я не держу, ты сам стал, - улыбаясь из-за книги, ответила сестра.

- Ну, ведь я наказан, отпусти, - просил Миша.

- Разве я тебя ставила на колени? - притворно равнодушным голосом

спросила Надежда,- что же ты ко мне пристаешь!

- Я не встану, пока не простишь.

Надежда засмеялась, отложила книгу и потянула к себе Мишу за плечо. Он

взвизгнул и бросился ее обнимать, восклицая:

- Павлушина невеста!

XVI

Черноглазый мальчишка заполонил все Людмилины помыслы. Она часто

заговаривала о нем со своими и со знакомыми, иногда совсем некстати. Почти

каждую ночь видела она его во сне, иногда скромного и обыкновенного, но

чаще в дикой или волшебной обстановке. Рассказы об этих снах стали у нее

столь обычными, что уже сестры скоро начали сами спрашивать ее, что ни

утро, как ей Саша приснился нынче. Мечты о нем занимали все ее досуги.

В воскресенье Людмила уговорила сестер зазвать Коковкину от обедни и

задержать подольше. Ей хотелось застать Сашу одного. Сама же она в церковь

не пошла. Учила сестер:

- Скажите ей про меня: проспала.

Сестры смеялись над ее затеею, но, конечно, согласились. Они очень

дружно жили. Да им же и на руку: займется Людмила мальчишкою, им оставит

настоящих женихов. И они сделали, как обещали, зазвали Коковкину от обедни.

Тем временем Людмила совсем собралась итти, принарядилась весело,

красиво, надушилась мягкою, тихою Аткинсоновою серингою, положила в белую,

бисером шитую сумочку неначатый флакон с духами и маленький распылитель и

притаилась у окна, за занавескою, в гостиной, чтобы из этой засады увидеть

во-время, идет ли Коковкина. Духи взять с собою она придумала еще раньше, -

надушить гимназиста, чтобы он не пахнул своею противною латынью, чернилами

да мальчишеством. Людмила любила духи, выписывала их из Петербурга и много

изводила их. Любила ароматные цветы. Ее горница всегда благоухала

чем-нибудь: цветами, духами, сосною, свежими по весне ветвями березы.

Вот и сестры, и Коковкина с ними. Людмила радостно побежала через

кухню, через огород в калитку, переулочком, чтобы не попасться Коковкиной

на глаза. Она весело улыбалась, быстро шла к дому Коковкиной и шаловливо

помахивала белою сумочкою и белым зонтиком. Теплый осенний день радовал ее,

и казалось, что она несет с собою и распространяет вокруг себя свойственный

ей дух веселости.

У Коковкиной служанка сказала ей, что барыни дома нет. Людмила шумливо

смеялась и шутила с краснощекою девицею отворившею ей дверь.

- А ты, может быть, обманываешь меня, - говорила она, - может быть

твоя барыня от меня прячется.

- Гы-гы, что ей прятаться! - со смехом отвечала служанка, - идите сами

в горницы, поглядите, коли не верите.

Людмила заглянула в гостиную и шаловливо крикнула:

- А кто тут есть жив человек? А, гимназист!

Саша выглянул из горницы, увидел Людмилу, обрадовался, и от его

радостных глаз Людмиле стало еще веселее. Она спросила:

- А где же Ольга Васильевна?

- Дома нет, - ответил Саша. - Еще не приходила. Из церкви куда-нибудь

пошла. Вот я вернулся, а ее нет еще.

Людмила притворилась, что удивлена. Она помахивала зонтиком и

досадливо говорила:

- Как же так, уж все из церкви пришли. Все дома сидят, а тут

на-т-ко-ся, и нету. Это вы, юный классик, так буяните, что старушке дома не

усидеть?

Саша молча улыбался. Его радовал Людмилин голос, Людмилин звонкий

смех. Он придумывал, как бы половчее вызваться проводить ее,- еще побыть с

нею хоть несколько минут, посмотреть, да послушать.

Но Людмила не думала уходить. Она посмотрела на Сашу с лукавою

усмешкою и сказала:

- Что же вы не просите меня посидеть, любезный молодой человек?

Поди-ка я устала! Дайте отдохнуть хоть чуть..

И она вошла в гостиную, смеючись, ласкаючи Сашу быстрыми, нежными

глазами. Саша смутился, покраснел, обрадовался, - побудет с ним!

- Хотите я вас душить буду? - живо спросила Людмила, - хотите?

- Вот вы какая! - сказал Саша, - уж сразу и задушить! За что такая

жестокость?

Людмила звонко захохотала и откинулась на спинку кресла.

- Задушить! - восклицала она, - глупый! совсем не так понял. Я не

руками вас душить хочу, а духами.

Саша сказал смешливо:

- А, духами! Ну, это еще куда ни шло.

Людмила вынула из сумочки распылитель, повертела перед Сашиными

глазами красивый сосудик тёмнокрасного с золотыми узорами стекла, с

гуттаперчевым шариком и с бронзовым набором, и сказала:

- Видите, купила вчера новый пульверизатор, да так и забыла его в

сумочке.

Потам вынула большой флакон с духами, с темным, пестрым ярлыком -

парижская Герле нова Рао-Rоsа. Саша сказал:

- Сумочка-то у вас глубокая какая!

Людмила весело ответила:

- Ну, не ждите больше ничего, пряничков вам не принесла.

- Пряничков, - смешливо повторил Саша. Он с любопытством смотрел, как

Людмила откупоривала духи, и спросил:

- А как же вы их туда нальете без воронки?

Людмила весело сказала:

- А воронку-то уж вы мне дадите.

- Да у меня нет, - смущенно сказал Саша.

- Да уж как хотите, а воронку мне подайте, - смеючись, настаивала

Людмила.

- Я бы у Маланьи взял, да у нее в керосине, - сказал Саша.

Людмила весело расхохоталась.

- Ах, вы, недогадливый молодой человек! Дайте бумажки клочок, коли не

жалко, - вот и воронка.

- Ах, в самом деле! - радостно воскликнул Саша: - ведь можно из бумаги

свернуть. Сейчас принесу.

Саша побежал в свою горницу.

- Из тетрадки можно? - крикнул он оттуда.

- Да все равно,- весело откликнулась Людмила, - хоть из книжки рвите,

из латинской грамматики, - мне не жалко.

Саша засмеялся и крикнул:

- Нет, уж я лучше из тетрадки.

Он отыскал чистую тетрадь, вырвал средний лист и хотел бежать в

гостиную, но уже Людмила стояла на пороге.

- К тебе, хозяин, можно? - спросила она шаловливо.

- Пожалуйста, очень рад! - весело крикнул Саша.

Людмила села к его столу, свернула из бумаги воронку и с

деловито-озабоченным лицом принялась переливать духи из флакона в

распылитель. Бумажная воронка внизу и сбоку, где текла струя, промокла и

потемнела. Благовонная жидкость застаивалась в воронке и стекала вниз

медленно. Повеяло теплое, сладкое благоухание от розы, смешанное с резким

спиртным запахом.

Людмила вылила в распылитель половину духов из флакона и сказала:

- Ну, вот и довольно.

И принялась завинчивать распылитель. Потом скомкала влажную бумажку и

потерла ее между ладонями.

- Понюхай, - сказала она Саше и поднесла к его лицу ладонь.

Саша нагнулся, призакрыл глаза и понюхал. Людмила засмеялась, легонько

хлопнула его ладонью по губам и удержала руку на его рте. Саша зарделся и

поцеловал ее теплую, благоухающую ладонь нежным прикосновением дрогнувших

губ. Людмила вздохнула, разнеженное выражение пробежало по ее миловидному

лицу и опять заменилось привычным выражением счастливой веселости. Она

сказала:

- Ну, теперь только держись, как я тебя опрыскаю!

И сжала гуттаперчевый шарик. Благовонная пыль брызнула, дробясь и

расширяясь в воздухе, на Сашину блузу. Саша смеялся и повертывался

послушно, когда Людмила его подталкивала.

- Хорошо пахнет, а? - спросила она.

- Очень мило, - весело ответил Саша. - А как они называются?

- Вот еще, младенец! Прочти на флаконе и узнаешь, - поддразнивающим

голосом сказала сна.

Саша прочел и сказал:

- То-то розовым маслицем попахивает.

- Маслицем! - укоризненно сказала Людмила и легонько хлопнула Сашу по

спине.

Саша засмеялся, взвизгивая и высовывая свернутый трубочкою кончик

языка. Людмила встала и перебирала Сашины учебники да тетрадки.

- Можно посмотреть ? - спросила она.

- Сделайте одолжение, - сказал Саша.

- Где же тут твои единицы да нули, показывай.

- У меня таких прелестей не бывало пока, - возразил Саша обидчиво.

- Ну, это ты врешь, - решительно сказала Людмила, - уж у вас положение

такое - колы получать. Припрятал, поди.

Саша молча улыбался.

- Латынь да греки, - сказала Людмила, - то-то они вам надоели.

- Нет, что же, - отвечал Саша, но видно было, что уже один разговор об

учебниках наводит на него привычную скуку. - Скучновато зубрить, -

признался он, - да ничего, у меня память хорошая. Вот только задачи решать

- это я люблю.

- Приходи ко мне завтра после обеда, - сказала Людмила.

- Благодарю вас, приду, - краснея, сказал Саша.

Ему стало приятно, что Людмила пригласила его.

Людмила спрашивала:

- Знаешь, где я живу? Придешь?

- Знаю. Ладно, приду, - радостно говорил Саша.

- Да непременно приходи,-повторила Людмила строго - ждать буду,

слышишь!

- А коли уроков много будет? - сказал Саша, больше из

добросовестности, чем на самом деле думая из-за уроков не притти.

- Ну вот, пустяки, все же приходи, - настаивала Людмила, - авось, на

кол не посадят.

- А зачем? - посмеиваясь, спросил Саша.

- Да уж так надо. Приходи, кое-что тебе скажу, кое-что покажу, -

говорила Людмила, подпрыгивая и напевая, подергивая юбочку, отставляя

розовые пальчики, - приходи, миленький, серебряный, позолоченный.

Саша засмеялся.

- А вы сегодня скажите, - попросил он.

- Сегодня нельзя. Да и как сказать тебе сегодня? Ты завтра тогда и не

придешь, скажешь: незачем.

- Ну, ладно, приду непременно, если пустят.

- Вот еще, конечно, пустят! Нешто вас на цепочке держат.

Прощаясь, Людмила поцеловала Сашу в лоб и подняла руку к Сашиным

губам, - пришлось поцеловать. И Саше приятно было еще раз поцеловать белую,

нежную руку, - и словно стыдно. Как не покраснеть! А Людмила, уходя,

улыбалась лукаво да нежно. И несколько раз обернулась.

"Какая она милая!" - думал Саша

Остался один.

"Как она скоро ушла! - думал он. - Вдруг собралась и не дала

опомниться, и уже нет ее. Побыла бы еще хоть немного!" - думал Саша, и ему

стало стыдно, как это он забыл вызваться проводить ее.

"Пройтись бы немного еще с нею! - мечтал Саша. - Разве догнать? Далеко

ли она ушла? Побежать скорее, догонишь живо".

"Смеяться, пожалуй, будет? - думал Саша.- А может быть, еще помешаешь

ей".

Так и не решился бежать за нею. Стало как-то скучно да неловко. На

губах еще нежное ощущение от поцелуя замирало, и на лбу горел ее поцелуй.

"Как она нежно целует! - мечтательно вспоминал Саша. - Точно милая

сестрица".

Сашины щеки горели. Сладостно было и стыдно. Неясные мечты рождались.

"Если бы она была сестрою! - разнеженно мечтал Саша, - и можно было бы

притти к ней, обнять, сказать ласковое слово. Звать ее: Людмилочка,

миленькая! Или еще каким-нибудь, совсем особенным именем, - Буба или

Стрекоза. И чтоб она откликалась. То-то радость была бы".

"Но вот, - печально думал Саша, - она чужая; милая, но чужая. Пришла и

ушла, и уже обо мне, поди, и не думает. Только оставила сладкое благоухание

сиренью да розою и ощущение от двух нежных поцелуев, - и неясное волнение в

душе, рождающее сладкую мечту, как волна Афродиту".

Скоро вернулась Коковкина.

- Фу ты, как пахнет сильно! - сказала она.

Саша покраснел.

- Была Людмилочка, - сказал он, - да вас не застала, посидела, меня

надушила и ушла.

- Нежности какие! - с удивлением сказала старуха, - уж и Людмилочка.

Саша засмеялся смущенно и убежал к себе. А Коковкина думала, что уж

очень они, сестрицы Рутиловы, веселые да ласковые девицы, - и старого, и

малого своею ласкою прельстят.

* * *

На другой день с утра Саше весело было думать, что его пригласили.

Дома он с нетерпением ждал обеда. После обеда, весь красный ог смущения,

попросил у Коковкиной позволения уйти до семи часов к Рутиловым. Коковкина

удивилась, но отпустила. Саша побежал веселый, тщательно причесавшись и

даже припомадившись. Он радовался и слегка волновался, как пред чем-то и

значительным, и милым. И ему приятно было думать, что вот он придет,

поцелует Людмилину руку и она его поцелует в лоб, - и потом, когда он будет

уходить, опять такие же поцелуи. Сладостно мечталась ему Людмилина белая,

нежная рука.

Сашу встретили еще в передней все три сестры. Они же любили сидеть у

окна, глядючи на улицу, а потому завидели его издали. Веселые, нарядные,

звонко-щебечущие, окружили они его буйною вьюгою веселья, - и ему сразу

стало приятно и легко с ними.

- Вот он, молодой таинственный человек! - радостно воскликнула

Людмила.

Саша поцеловал ей руку и сделал это ловко и с большим удовольствием.

Поцеловал уж заодно руки и Дарье с Валериею, - нельзя же их обойти, - и

нашел, что это тоже весьма приятно. Тем более, что они все три поцеловали

его в щеку: Дарья звонко, но равнодушно, как доску, Валерия нежно, опустила

глаза, - лукавые глазки, - легонько хихикнула и тихонько прикоснулась

легкими, радостными губами, - как нежный цвет яблони, благоуханный, упал на

щеку, - а Людмила чмокнула радостно, весело и крепко.

- Это - мой гость,- решительно объявила она, взяла Сашу за плечи и

повела к себе.

Дарья сейчас же и рассердилась.

- А твой, так и целуйся с ним! - сердито крикнула она. - Нашла

сокровище! Никто не отнимет.

Валерия ничего не сказала, только усмехнулась, - очень любопытно с

мальчишкою разговаривать! Что он понимает?

В Людмилиной горнице было просторно, весело и светло от двух больших

окон в сад, слегка призадернутых легким, желтоватым тюлем. Пахло сладко.

Все вещи стояли нарядные и светлые. Стулья и кресла были обиты

золотисто-желтою тканью с белым, едва различаемым узором. Виднелись

разнообразные скляночки с духами, с душистыми водами, баночки, коробочки,

веера и несколько русских и французских книжек.

- А я тебя сегодня ночью во сне видела, - хохоча, рассказывала

Людмила, - ты будто бы у городского моста плавал, а я на мосту сидела и

тебя на удочку выудила.

- И в баночку положили? - смешливо спросил Саша.

- Зачем в баночку?

- А куда же?

- Куда? Нарвала за уши, да назад в речку кинула.

И Людмила звонко и долго хохотала.

- Ишь вы какая! - сказал Саша.- А что вы мне сегодня хотели сказать?

Людмила смеялась и не отвечала.

- Обманули, видно, - догадался Саша. - А еще обещали показать что-то,

- укоризненно сказал он.

- Я тебе покажу! хочешь есть? - спросила Людмила.

- Я обедал, - сказал Саша. - Экая вы обманщица!

- Нужно очень мне тебя обманывать. Да никак от тебя помадой разит? -

вдруг спросила Людмила. Саша покраснел.

- Терпеть не могу помады! - досадливо говорила Людмила. - Барышня

помаженная!

Она повела рукою по его волосам, замаслила руку и хлопнула его ладонью

по щеке.

- Пожалуйста, не смей помадиться! - сказала она.

Саша смутился.

- Ну, ладно, не буду, - сказал он. - Строгости какие! Душитесь же вы

духами!

- То духи, а то помада, глупый! нашел сравнить, - убеждающим голосом

сказала Людмила. - Я никогда не помажусь. Зачем волосы склеивать! Духи

совсем не то. Дай-ка я тебя надушу. Желаешь? Сиренькой надушу,- желаешь?

- Желаю, - сказал Саша, улыбаясь. Ему приятно было думать, что он

принесет домой аромат и опять удивит Коковкину.

- Кто желает? - переспросила Людмила, взяла в руки скляночку с

серингою и вопросительно и лукаво смотрела на Сашу.

- Я желаю, - повторил Саша.

- Ты же лаешь? лаешь? вот как! лаешь! - весело дразнилась Людмила.

Саша и Людмила весело хохотали.

- Уж не боишься, что задушу? - спросила Людмила:- помнишь, как вчера

струсил?

- И ничего не струсил, - вспыхнув, горячо отвечал Саша.

Людмила, посмеиваясь и дразня мальчика, принялась душить его серингою.

Саша поблагодарил и опять поцеловал ей руку.

- И пожалуйста, остригись! - строго сказала Людмила, - что хорошего

локоны носить, лошадей прическою пугать.

- Ну, ладно, остригусь, - согласился Саша, - ужасные строгости! У меня

еще коротенькие волосы, в полдюйма, еще инспектор ничего мне о волосах не

говорил.

- Я люблю остриженных молодых людей, заметь это, - важно сказала

Людмила и погрозила ему пальцем. - И я тебе не инспектор, меня надо

слушаться.

* * *

С тех пор Людмила повадилась все чаще ходить к Коковкиной, для Саши.

Она старалась, особенно вначале, приходить, когда Коковкина не бывала дома.

Иногда пускалась даже на хитрости, выманивала старуху из дому. Дарья

сказала ей однажды:

- Эх, ты, трусиха! Старухи боишься. А ты при ней приди, да его и

уведи, - погулять.

Людмила послушалась, - и уже стала приходить когда попало. Если

заставала Коковкину дома, то, посидев с нею недолго, уводила Сашу погулять,

но при этом задерживала его только на короткое время.

Людмила и Саша быстро подружились нежною, но беспокойною дружбою. Сама

того не замечая, уже Людмила будила в Саше преждевременные, пока еще

неясные, стремления да желания. Саша часто целовал Людмилины руки,- тонкие,

гибкие пясти, покрытые нежною, упругою кожею, - сквозь ее желтовато-розовую

ткань просвечивали извилистые синие жилки. И выше - длинные, стройные - до

самого локтя легко было целовать, отодвигая широкие рукава.

Саша иногда скрывал от Коковкиной, что приходила Людмила. Не солжет,

только промолчит. Да и как же солгать, - могла же сказать и служанка. И

молчать-то о Людмилиных посещениях не легко было Саше: Людмилин смех так и

реял в ушах. Хотелось поговорить о ней. А сказать - неловко с чего-то.

Саша быстро подружился и с другими сестрами. Всем им целовал руки и

даже скоро стал девиц называть Дашенька, Людмилочка да Валерочка.

XVII

Людмила, встретив Сашу днем на улице, сказала ему:

- Завтра у директорши старшая дочка именинница,- твоя старушка пойдет?

- Не знаю, - сказал Саша.

И даже радостная надежда шевельнулась в его душе, и даже не столько

надежда, сколько желание: Коковкина уйдет, а Людмила как раз в это время

придет и побудет с ним. Вечером он напомнил Коковкиной о завтрашних

именинах.

- Чуть не забыла, - сказала Коковкина. - Схожу. Девушка-то она такая

милая.

И впрямь, когда Саша вернулся из гимназии, Коковкина ушла к Хрипачам.

Сашу радовала мысль, что на этот раз он помог удалить Коковкину из дому.

Уже он был уверен, что Людмила найдет время притти.

Так и сталось, - Людмила пришла. Она поцеловала Сашу в щеку, дала ему

поцеловать руку и весело засмеялась, а он зарделся. От Людмилиных одежд

веял аромат влажный, сладкий, цветочный, - розирис, плотский и

сладострастный ирис, растворенный в сладкомечтающих розах. Людмила принесла

узенькую коробку в тонкой бумаге, сквозь которую просвечивал желтоватый

рисунок. Села, положила коробку к себе на колени и лукаво поглядела на

Дата добавления: 2015-09-29; просмотров: 3 | Нарушение авторских прав


3101655235017167.html
3101737858489791.html
    PR.RU™